Ее ордена!

         Если бы она родилась на несколько дней раньше, салютом в  честь ее рождения стал бы залп «Авроры». Эго  очень   ответственно  -  быть  ровесником   Октября. В новом мире рождались новые люди, те, мужеству,  стойкости,  верности  которых будет дивиться вся  планета».

         В судьбе Александры Ивановны Кирчаевой, казалось бы нет ничего необычного. Если вы попросите ее припомнить эпизод из биографии, который можно было бы начать словом «однажды», вы не услышите что-то из ряда вон выходящее. Но не будем спешить с выводами.

    … Ее, лейтенанта медицинской службы, работавшую в окружных госпиталях и во время событий на озере Хасан, и в войну с белофинами, призвали в первый же день Великой Отечественной.

         Мы не в состоянии запомнить все. Наша память хранит лишь эпизоды. И нельзя сказать, что самые яркие: иногда пустяк помнишь всю жизнь, а то, что раньше казалось очень важным, незабываемым, через год – другой стирается из памяти навсегда.

          Мы сидим в красном уголке сеймчанской больницы. Я почти не задаю вопросов. Рассказ Александры Ивановны возвращает в события сорокалетней давности…

          - Трудно мне было после войны. Пусто. Друзья сказали: «Уезжай, не будоражь воспоминаний». И я уехала на Север. Оказалась в Сеймчане. С тех пор здесь и живу…

Так получилось, что направили меня не в больницу работать, а в детский дом: узнали, что последний год войны работала в детдоме. Мы тогда, после прорыва блокады, привезли ленинградских детей в Новосибирск. Военком приказал остаться с ними и выходить их. Вы не можете себе представить, что это были за дети…

          В Сеймчане мне долго не удавалось найти общего языка со своими подопечными. «Трудные» они в основном были: война не щадила ни старого ни малого.

          Плакала от бессилия. А однажды решилась: мороз, помню, был жуткий, а я в сапожках. Зашла в спальню. А там – битва: подушки летят, матрацы. Раньше по часу успокаивали, а тут увидели офицерскую форму… Тишина наступила, даже скрип снега за окном стал слышен. И пошло у нас все на лад. То, конечно, не страх был перед формой, а огромное уважение к солдатам, спасшим Родину…

          Все было бы ничего, но тянуло меня в операционную. А больше, конечно, в родильное отделение. Все же по профессии я – акушерка, только за последние пять лет ни одних родов не приняла…

          Как она была счастлива тогда, в тридцать шестом, когда бежала по улице, а из веселых окон неслось: «Утомленное солнце…»  Выпускные экзамены в медицинском техникуме позади. Жаль только, немногим помогла она родиться…

          - Говорят, перед войной рождается больше мальчиков. А у нас в семье я была пятым ребенком. Пятой девочкой. Может и нужно было, чтобы рождалось больше женщин. Без нас с врагом трудно было бы справиться. Хотя война, конечно, дело не женское. По голосу Левитана, читавшему, обращение к народу (я его слова до сих пор слышу, да разве только я одна), мы понимали: эта война не будет похожа на те две, что краем глаза в госпиталях видели.

         В апреле 42-го друг мне писал: «А следующий май мы встретим в Берлине. Если к тому времени он будет еще гак называться». Но это было не шапкозакидательство. Это была огромная вера. В самое тяжелое для нас время…

        Для Саши Кирчаевой первые месяцы войны связаны с эшелонной маятой. Из – под Сталинграда, куда еще предстояло докатиться огню, их госпиталь перебрасывали под Москву.  Это было накануне исторической битвы…

       - никогда не забуду, как ехали. Сами несли охрану эшелона. Иногда, как дадут «зеленую улицу», так по восемь – десять часов на платформе мерзнешь. Однажды случилось десять часов шли без остановки. А есть хочется.  Подруга моя полезла в мешок с урюком и давай его уплетать. На станцию прибыли, пришла смена, а она доложить не может. Такая икота разыгралась. И смех, и грех – никогда не забуду.

       - Вас бомбили?

       - да чего сейчас об этом вспоминать…по – настоящему немец за нас взялся, когда прибыли на место,  в Павлово – Посад. Госпиталю выделили школу, дали 15 суток на развертывание. Батареи все текут, дров нет. И вот нас, двадцать медсестер, послали в Ивановскую область на заготовки. Норма была по четыре кубометра на человека. А ведь дерево нужно было сначала свалить, а потом распилить на чурбаны. Как мы в первое время мучились! Лесорубов среди нас нет, с двуручной пилой не знаем, как и подступиться к тому дереву. Однажды старик – колхозник проезжал. Эх, девки, говорит, что же вы делаете? А у нас пилу зажало, ни туда – ни сюда. Три дня ездил к нам тот дед. Учил, помогал. Ничего, заготовили. Приехали, - а в операционную меня не пустили. На руках живого места нет…

        Немец рвался к Москве. В Павлово – Посад один за другим прибывали эшелоны с ранеными. Много их было в тот холодный октябрь сорок первого.

 Девушки на руках выно­сили их из вагонов, переноси­ли в машины. И все бегом. Был приказ: больше пяти минут на одном месте эшелон не держать, А ведь надо еще ос­мотреть раненого.

И вой пикирующих бомбар­дировщиков. На красные сани­тарные кресты. Но кто будет смотреть в небо, когда надо помогать раненым.

...Удар. Темнота. Она очну­лась в своем же госпитале. Контузия. Ох, как она ска­жется после войны, когда уй­дет страшное напряжение и начнут болеть раны. Душевные и физические.

- Иногда из операционной не удавалось выйти по десять часов и более. Как держались наши люди! Я думаю никто другой так не смог бы. Тако­го не забыть. И еще никогда не забуду: под операционным столом стоял таз куда выбра­сывали осколки. Такой звук - металл о металл. Жутко про­сто…

Вы знаете , никто из нас да­же  в мыслях не имел, что Москву могут сдать. Нам да­вали увольнительные, и мы ездили в столицу в самый разгар битвы за нее. Ходили на Красную площадь, гуляли но набережным. Да чтобы здесь прошел   враг - никогда!

        А как бойцы рвались на фронт! многих мы отправляли на Урал. У иного ранение не легкое, и он шумит, мол, ме­сяц туда вести будете, да по­ка обратно так я и здесь раньше выздоровею.

        За окнами операционной бушевали метели сорок первого. В часы отдыха раненые собирались в палате и вспомина­ли довоенную жизнь. Они улы­бались, и куда-то боль уходи­ла …

        200 километров агитационно­го лыжного пробега, Барнаул -Черепанов - Новосибирск. Впе­реди Саша Кирчаева - луч­шая спортсменка города. «Наш паровоз вперед, лети... Все у нее было хорошо. Как у всех. Пионерия, комсомолия. До сих пор помнит эти дни. В сороко­вом    -   прием в  ряды  ВКП(б).

          - Однажды поступил приказ: оказать медицинскую по­мощь военнопленным. После разгрома под Москвой через Павлово-Посад их проследова­ло тысячи. В шалях, женских шубах завшивленные, обмороженные. Покорители Европы, решившие под бравого «Хорста Весселя» прошагать и по Москве. Они прошагали. Позже. И за ними поливаль­ные машины вымыли брус­чатку.

          - Мы сначала отказывались, но приказ есть приказ. Присохших  бинтов с них не сры­вали, все делали как положе­но, хотя были наслышаны, что они творят с нашими во­еннопленными.

         ...Она не убила ни одного врага. Она не подбила ни од­ного танка. Она не шла в тыл врага. Но благодаря ей там летели пол откос эшелоны, рвались мосты и горели сталь­ные машины с крестами на башнях... Она просто возвра­щала бойцов в строи. И ордена, полученные теми бойцами, это и ее ордена.

 

После войны вернулась к любимому делу.  За свою жизнь А.И. Кирчаева приняла более трех тысяч родов. Ее крестники живут сейчас по всей России. Учатся, работают, растят своих детей. Александра Ивановна работала в сеймчанской больнице почти четверть века. Она была бессменным председателем местного комитета профсоюза.

 

Подготовлено по материалам газеты «Магаданская правда»

от 27 июня 1975 г. и 8 марта  1985 г.